Про новий епічний твір донецького письменника Віктора Логачова “Правы и виноваты”
висловлюється донецька письменниця

Елена Лаврентьева ДУХ ВСЕЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДСТВА Начну с обыденного, житейского:  смешанные браки в наше время настолько распространенные, что не вызывают удивления. Еще недавно было не так. В моей памяти запечатлелся эпизод: по проспекту Гурова идет семейная пара — черный африканец и светленькая, “наша”, женщина. О том сообщает мне шепотом незнако -

В.Логачов

мая старушка, шустро обгоняющая пару, в жгучем желании заглянуть в их лица. Удовлетворив любопытство, отстает, чтобы обсудить со случайной прохожей, мною, такой случай! И — заключает: “Видать, очень хороший человек, раз решилась она пойти за него... чужого. Ведь женщине что нужно? Чтоб любил да заботился”. Таково на этот счет народное мнение, нравится оно кому-то или нет. Смешанный брак — уже давно не  экзотика. В  незавершенной повести А.С. Пушкина “Арап Петра Великого” старушка умоляет главу семьи не губить дитяти, не отдавать в когти черного дьявола. Так что изменения в нашем менталетете произошли изрядные. Семейные романы — жанр всегда интересный. Но феномен смешанного брака в них впрямую как-то не рассматривался. Можно представить, как блистательно изобразил бы все тот же Пушкин особенности подобной семьи, имея в роду опыт. Не успел. Нам известен только замечательный результат — он сам, гениальный поэт.
Тем и интересен недавно вышедший в свет большой роман донецкого писателя Виктора Логачева “Правы и виноваты”, что представляет собой художественный портрет смешанной семьи — сложной, насыщенной “взрывоопасными” особенностями и в то же время для многонационального и многоукладного Донбасса — типичной. Повествование не могло не стать остросюжетным уже в силу огромных перемен, страшного давления извне на нынешнюю семью экстремальных обстоятельств, возникших в последней четверти ушедшего двадцатого века. Распадается государство, рвутся хозяйственные связи, трещат человеческие отношения. И тут еще такая, раздираемая внутренними противоречиями, семья. Колеблющаяся, кажется, обреченная на распад, но устоявшая, как дом в сейсмически опасных районах на  “прыгающем” фундаменте. Буйные побеги из семьи оборачиваются возвращением. Общее горе заставляет проснуться семейному чувству. Значит, есть тут некий магнит, поле притяжения, что не дает рассыпаться сей  так называемой русско-украинско-еврейской “ячейке общества”. Феномен подобной семьи очень даже стоит рассмотреть. Так что замысел нашего земляка-писателя, созревший и осуществленный в последнее десятилетие, ставший книгой, заслуживает внимания.
Страсти по национальному вопросу, захватившие русских, не в последнюю очередь еврейских писателей в Москве, украшенные татарской изобразительностью, кипят, отшлифовывая полемическую грань всеобьемлющего русского языка. Градус высок. Настолько, что Солженицын создал труд “Двести лет вместе” — о евреях в России, очень взвешенный и очень аргументированный по мнению литературных критиков. И все это напоминает семейную ссору. Начитавшись полемических писательских статей, я обратилась к нашему бытописателю, неторопливо обдумывающему житье-бытье. Не просто слияние крови, нравов, обычаев, но и не  смертельно, даже напротив — жизнестойко — такой вывод можно сделать. Самая этнически “чистая” семья тоже не обходится без потрясений. А если еще — неслыханное брожение в умах, опаснейшие заблуждения, переоценка ценностей... В романе все эти волны разбиваются, как об утес, о непоколебимость создавшего самого себя трудом и упорством человека. Андрей Строев, стержневой герой книги, из породы умеющих устоять и выстоять, не терять человеческого достоинства. Есть в нем нечто, данное от рождения, пришедшее из веков — устойчивость в неустойчивом мире. В семье он — пасынок, нелюбимый мачехой. В техникуме — добрый товарищ, преданный однажды соучениками и преподавателями из шкурных и мелких соображений, отплативших за добро злом. Увы, кто подобного не наблюдал? На этом месте я даже захлопнула книгу, жалея героя, себя и еще многих.
Герои романа — все живые, все напоминающие знакомых, тех, кого мы встречаем на лестничной площадке в своем подъезде, во дворе, на улице, на работе, в трамвае-троллейбусе. Такова, к примеру, Роксолана Ивовна Левченко — жена, мать и мачеха в этой семье, и невестка, которую никак не может принять в сердце свекровь. Типичная, как говорится, “щира украинка” — эмоциональна, запальчива и, простите, упряма в предубеждениях. Первым мужем у нее был еврей, чернявый да кудрявый. Поминает его про себя лихом  Роксолана Ивовна, сына же от него любит горячее всех на свете. Но об отце ему — ни слова, на свою фамилию перевела. Второй муж, Игнат Строев, —  русский. К сожалению, и с ним у нее жизнь через годы как-то разладилась, но держалась. Легко счесть эту женщину неспособной к семейной жизни. Однако не стоит спешить с выводами. Первый муж ловко ушел от проблем, второй попивать стал. Расхлебывай, женщина, проблемы сама. Вот и чехвостит Роксолана Ивовна первого “жидом порхатым”, а второго — “москалем нерусским”. Это ученые мужи называют “бытовым антисемитизмом и национализмом”, а по-моему, ну, как же бедной женщине иначе поязвительней выругаться? Из какого племени не возьми мужа, а все — паразит. Все ПРАВЫ и все ВИНОВАТЫ . Или следовало ей третьего выбрать — украинца? Интуитивно она, скорее всего, это и делала: свой —  понятней, недостатки виднее. Тут я вспомнила одну писательницу из Львова, сказавшую однажды: “А кто виноват, если мой дед лежал под яблоней и ждал, когда яблоко само упадет ему в рот!” Да, в инертности нас, и украинцев и русских, можно упрекнуть. Но есть ли это обратная сторона устойчивости?..
Далее. Обратимся к другим персонажам произведения. Вдовец и разведенная сошлись, в семье два сводных брата, Петр и Андрей, да еще появилась сестренка Олеся. Старшему, Петру, судилось стать украинским филологом, ученым и писателем, в студенческие годы оказывавшим услуги некоторой службе, сиречь — КГБ, в зрелые годы — посещать США и Израиль в качестве лектора. Среднему, Андрею, — побывать, отсиживая за чужие грехи, в местах  не столь отдаленных по воле желающего выслужиться стража порядка; потом пройти путь от станка до руководителя завода. Олесе — закончить школу в материнском селе на Кубани, куда ее “сошлют” родители после одной слишком смелой и опасной выходки. Она выйдет замуж за студента-араба (опять — “арап”), который по восточному красив, галантен. Он увезет ее в свою страну, введет в дом, даст обеспеченную жизнь. Все это Олеся оставит, не взирая на уговоры, уедет на родину с маленьким сыном, когда любящий муж решит завести еще одну жену. Вторым мужем Олеси станет бывший одноклассник, возивший ее некогда на каникулы в Москву, школьная любовь. Со временем они и поселятся в Москве, благодаря способностям и трудолюбию мужа. Олеся определится в смотрительницы знаменитой Третьяковки. Судьба внуков будет не менее причудлива. Иные времена, иные нравы. Ветры земного шара, эпохальные веяния прошли и над небольшим донбасским городком, принеся свою погоду.
Не могу не сказать и об языке романа. Уязвимый пункт. Герои говорят и думают не на чистейшем русском или чистейшем украинском языке, а на донбасском. Это так называемый суржик, сильно ругаемый в последнее пятнадцатилетие. Но где он, есть ли в природе, чистый язык? С русским языком яснее. А вот с украинским? Тоже — смесь, только более ранняя: к русскому клятому компоненту (основа, скорее) прибавились польские да немецкие вкрапления, и весьма значительные. Верный свои героям и их языку, автор и сам на него сбивается. Когда-то меня сильно смущало злоупотребление диалектизмами В.Астафьева: “гундеть”, “темнозаря”... Потом поразила С.Алексиевич необыкновенной выразительностью “неправильного языка” в повести “Я из огненной деревни”. И тогда я сказала себе: “Кто знает, не эта ли, неправильная, живая речь подпитывает и обогащает наши правильные языки, загнанные в условные, порою, рамки? Суржик имеет право на существование, как все живое. Он, неповторимый, возникший на стыке языков, культуры, не есть ли мостик между нами, разными народами?
А книга Виктора Логачева проникнута духом всечеловеческого родства.

— По профессии вы, Виктор Степанович, редактор, не так ли?
— Еще... разнорабочий, грузчик, бетонщик, слесарь, электросварщик, то... Нет, вот токарем как раз не стал, хотя такая возможность имелась. Я родился на Кубани, жил и работал в селе. Один раз сказал для себя: достаточно коровам хвосты крутить, пора подумать о “большой” жизни. Решить-то решил, а вот... без паспорта — кто я? Никто. Понятно, подал заявление председателю колхоза: дескать, отпустите в город, я учиться хочу. А он: учиться? Пожалуйста. И дает направление в краевой центр на шарико-подшипниковый завод  — там курсы станочника. Я оформил паспорт и... в райком комсомола за комсомольской путевкой. Там сразу не разобрались, кто я и откуда, короче, запросто вручили направление на Украину , конкретно —  на Всесоюзную ударную стройку стана “1700” Ждановского металлургического завода имени Ильича. Потом мама жаловалась — председатель прохода не давал, спрашивал: где сын?! Им как раз позарез нужен был токарь... Да, еще по профессии я — журналист... Дальше?
— И все же по диплому вы — редактор.
— Верно. Уточним: редактор массовой литературы. Помню, на третьем курсе Московского полиграфического института выбирали темы курсовых работ. Преподаватель, это была женщина, предупредила:  дескать, отнеситесь к данной процедуре со всей ответственностью. И добавила: многие выбирают тему по художественной литературе, считая:  это — просто и легко. Увы, ошибаются. Не спешите и вы, обдумайте хорошенько, к чему больше у вас наклонностей. Уже тогда я “пробовал” перо. Потому направление сразу взял на “художку”. Дипломная работа называлась:  “Рабочая тема в творчестве донецких писателей. 1965-1970 гг.” Впоследствии много лет работал сначала редакторм, затем заведующим редакции художественной литературы в издательстве “Донбасс”. Значит, с выбором профессии не ошибся, попал в точку.
— Вы вспомнили, что во время учебы в институте “пробовали” перо. Вы сразу начинали с повестей и романов или же писали рассказы?
— Когда служил в армии, часто посылал заметки в окружную газету. Однажды отправил рассказ на конкурс. Время пришло, меня демобилизовали. Премию получил уже на гражданке. Но то был не первый мой рассказ. Писать начинал до армии. Я работал на заводе слесарем. Случилось — потерял пропуск. Как попасть на завод? Благо, старший брат работал там же, в тот момент находился в отпуске. Воспользовался его пропуском. На проходной бдительный вахтер заметил, как неуверенно иду мимо. Зацепил. Вскоре, держа в руках карабин с отомкнутым штыком, как шпиона, повел в бюро пропусков.  Я шел, опустив голову, —  так стыдно было. После брату объявили выговор, более того, отказали в приеме в партию. По тем временам это суровое наказание. Я себя чувствовал не в своей тарелке. Долго корил за проступок. Само собой, искал любую возможность исправить положение. Как-то пришла мысль “исповедаться” через газету, в связи с чем задумал написать документальный рассказ о брате. Исписанные странички отнес потом в городскую газету “Приазовский рабочий”. Прочитав их, молодой журналист отметил: мол, рассказ неплохой, только вот недостаточно выпукло выписан образ вахтера. И порекомендовал привести дополнительно несколько пикантных случаев из биографии, которые бы придали вес герою. Я встретился с вахтером, стал “вытряхивать” из того новые факты. К сожалению, сознался он, то единствееный “героический” эпизод. Словом, выхода не было, следовало проявлять смекалку — я домыслил. Через два дня журналист, ознакомишись с новым вариантом, сказал следующее:  это уже что-то. Ан все равно нет изюминки, вахтер не выглядит “глыбой”... В общем, пришлось снова поломать голову. Когда в очередной раз пришел в газету, мне сообщили: молодого сотрудника уволили в связи с профнепригодностью. И порекомендовали человека, который на тот момент также испытывал потребность обратиться к художественному слову. “Амматор”  этот нашел мой рассказ также любопытным, но без замечания не оставил, правда, носило оно почему-то обратный характер — следовало проработать образ брата. Как замечено было, брат — из когорты истинных рабочих, а что слямзили у него пропуск  — не его вина. В общем, все следовало перевернуть с ног на голову. Я все принимал тогда за чистую монету, потому...  Только довести дело до конца мне не удалось — забрали в армию. Так рассказ и не написался.
— У вас множество повестей. Понятно, каждая из них для вас дорога. Но которая больше всего по сердцу?
— “Венчание”. Самая первая и, на мой взгляд, самая щемящая. Она создавалась, когда на дворе “стояла” еще... Советская власть. Естественно, венчание было не в моде. Однако не написать данную повесть я не мог — уж больно заманчив оказался сюжет. Впрочем, имеет смысл его пересказать. Главные персонажи произведения, Прохор и Любава, муж и жена,  любят друг друга. Но вот беда — нет детей. Любава страдает. Ищет любой повод, чтобы заиметь ребеночка. Произошло так — неожиданно она заболела. В больнице, делясь личной бедой, услышала совет умудренной опытом старушки: если с мужем повенчается, Бог порадует наследником. Когда Прохор объявился в палате, Любава высказала пожелание совершить свадебный ритуал в церкви. Само собой, назвала причину. Прохор не захотел и слушать — как это венчаться?! Она думает, что говорит?! Хлопнул дверью и выскочил из палаты, помчался к лечащему врачу с целью узнать, когда наконец выпишут из больницы жену —  сколько дома одному куковать?!  Выслушав, врач сообщил горькую весть: у его жены, у Любавы, такая болячка, с которой люди долго не живут. Прохор ахнул, вернулся в палату и согласился на венчание.
— Это реальная история, так было в чьей-то жизни?
— Что-то подобное произошло с одним человеком, не стану называть имени. К слову, жена его испытывала также проблему рождения ребенка и также однажды тяжело заболела. Положили в больницу. Там, обследовав, вынесли жесткий приговор: рак легких. Больной, понятно, не сообщали, сказали мужу: пусть готовится к худшему, через два месяца ее не станет. Он с данной мыслью не смирился, стал добиваться направления в областную клинику. Жена прошла новое обследование. В ожидании вердикта она сидела в коридоре, а в это время консилиум врачей решал ее судьбу. Как ни странно, дверь осталась приоткрытой, и она слышала отрывки разговоров. Услышала и слова профессора, который заключал: нет смысла направлять больную в Ленинградский онкологический институт, судьба предрешена. Ясно, вернулась из областного центра в ужасном состоянии. Однако муж и тут проявил решительность, настоял на своем — направление таки в Ленинград дали. Двое  молодых врачей, кандидаты медицинских наук, диагноз не подтвердили. Как выразились, это была не их больная. Однако в беде не оставили, произвели вскорости операцию. Жена потом прожила еще двадцать с лишним лет. Любопытные при том детали. Первая. После операции мужу намекнули: дескать, врачей требуется отблагодарить, и назвали сумму — каждому по двести пятьдесят рублей. Так он и поступил, зашел в кабинет и сунул в карман халатов по конверту. Каково же было удивление, когда один из кандидатов наук догнал на лестничной площадке и вернул триста рублей. Действия медика были решительными, он заметил: у них такса по сто рублей с клиента, ни больше ни меньше. Вот вам тогдашний ленинградский менталитет. И второй эпизод. Муж ни на минуту не отходил от жены, и до и после операции находился при ней. А в это время мать и старшая сестра больной уже делили наследство, решив, что последней не выкарабкаться, и нажитое никоим образом не должно достаться чужому человеку, сиречь —  зятю. Это менталитет... Впрочем, нет слов. Вышеизложенная история и легла в основу  повести “Венчание”.
— Да, жизнь — не поле перейти...
— Во время встреч с читателями, меня часто спрашивали и спрашивают: вы свои истории выдумываете или они у вас из реальной жизни?  Я вам поведал историю создания “Венчания”. Маленькое продолжение, в коем трагическое рядом с комическим. Повесть начинается с того, что Прохор, вернувшись из больницы и уже побывав у председателя колхоза  (у него он просил отпуск на венчание, и тот отказал ему), идет в магазин, покупает бутылку водки и от отчаяния ее выпивает. Затем в своем дворе ведет разговор с родным псом Пиратом. Он говорит такие слова: “Что собака друг человеку, всем известно, а вот человек человеку друг или нет?” И сам себе отвечает: “Не-а, невсегда...” После чего жалуется, как его из кабинета выгнал председатель, даже не стал слушать, не до шуток, мол, уборочная страда в разгаре, а Прохор, видите ли, про какое-то венчание”...  Книга вышла. Вскоре один из моих колег, редакторов, говорит мне: недавно он был в командировке, ехал в купе поезда, и в нем состоялся разговор. Выяснилось, спутник тоже читал книгу  “Не за тридевять земель”. Повесть “Венчание” ему особенно понравилась. Вот только, высказал замечание он, в первой сцене, на его взгляд, автор допустил прокол — ведь пьяного человека собака к себе не подпускает. Я когда услышал это — обомлел. Честное слово, сам в подобной ситуации не пребывал, не приходилось. Как-то само собой написалась данная сцена. Несколько дней к ряду находился не в себе — надо же, какой пассаж! Но, слава богу, длилось недолго это. Мой же коллега меня и порадовал. Приходит утром на работу  и этак весело меня стукает по плечу. “А ведь ты, — говорит, —  прав. Вчера гостил у друзей, выпил —  ого-го, выхожу на улицу, а там огромных размеров пес. Было испугался. Но он, вижу, лащится, играя хвостом, идет ко мне. Так что не горюй”. Я и отошел. Но лишний раз совершил зарубку — прежде всего удостоверся, так ли в жизни, а уж тогда “выпекай” пирог.
— Опыт — большое дело. Это своего рода клад.
— У меня было трудное послевоенное детство. В семьей нашей насчитывалось одиннадцать детей, мал-мала-меньше. Четверо умерли вскорости после рождения, самый старший брат, Василий, старший лейтенант по званию, командир взвода разведчиков, уйдя вместе  с отцом на фронт, погиб под Будапештом. Отец же вернулся домой после Победы с тяжелыми ранениями и прожил недолго. Таким образом нас всех поднимала на ноги мама. Работая в колхозе свинаркой, не знала ни дня ни ночи покоя...  Вспоминается такой случай. Она с трудом собрала сто рублей, чтобы мне в школу купить брюки и ботинки. Как-то пришла домой —  в шкафу лежат десятка два пачек “Примы”. Сигареты купил мой старший брат — ему уже разрешали курить. Увидев это, мама не медля бросилась искать деньги, которые прятала в кармане старого пальто. Ан их не оказалось. Тогда она разорвала пачки сигарет на кусочки, решив: сын уворовал деньги, дабы купить для себя курево. Более того, сильно потом избила его. Несколько дней спустя, лежа на диване и укрываясь маминым пальто, за подстежкой я услышал подозрительное шуршание. Как выяснилось, то была злополучная сторублевка. Вот так воспитывала нас мама. Но чаще все же нас жалела. Приведу еще один эпизод из детства. Мальчишками мы часто играли в войну — в Чапаева или же в молодогврадейцев. Однажды мне выпало быть в роли Сергея Тюленина, а моему компаньону — допрашивающим немцем. В нашем  доме он привязал меня к столбу, служившему подпоркой потолка, и отчаянно принялся “выколачивать” признания. Естественно, я упорствовал, молчал как рыба об лед,  проявляя так называемый героизм. В какой-то  момент ему это занятие надоело, он загадочно произнес: побудь привязанным, а я сбегаю домой. Оттуда не вернулся, похоже, что-то помешало. Привязанным к столбу простоял я до позднего вечера, то есть до того момента, когда вернулась из свинарника мама. Увидев меня привязанным у столба, она сначала испугалась, а затем, заплакав, принялась жалеть. Между прочим, это — тоже жизнь. Из нее, как из кладезя, я и черпаю сюжеты для своих новых произведений.
—  У каждого начинающего писателя имеется свой кумир, то есть своего рода  маяк, на который он ориентируется. Скажите, у вас таковой был?
—  Когда начинал писать, в те годы во всю силу раскрывался талант Василия Шукшина. Не скрою, творчество его мне, как и многим, ужасно нравилось, оно близко было по духу, по стилю. Я также родом из села, и многих своих односельчан узнавал в его рассказах. Понятно, талант — найти достойный правдивый образ и обобщить. Творчество Шукшина  подталкивало многих творить. Я не был исключением. Опять же, признаюсь, маленькая моя повесть “Откровения после полуночи” навеяна именно его творчеством. Это, между прочим, было замечено в обзорной статье известного сегодня ученого и литературного критика Анатолия Погрибного о прозе молодых украинских авторов в “Литературной газете”, замечено, к моему удовольствию положительно. Признаться, меня немножко это пугало — похожесть на  других. Однако со временем я понял другое — мне довелось пройти прекрасную школу, школу, в которой были достойные учителя, в том числе — Виль Липатов, Валентин Распутин, Василий Белов, Виктор Астафьев. Мне повезло, к примеру, третью мою книгу, сборник повестей “Пред светлым домом”, перед выходом рецензировал САМ Виктор Лихоносов. Он “набил” много гвоздей, и одновременно дал мне массу дельных советов, которые и поныне являются для меня основным мерилом. В одном из писем, из дачного поселка Пересыпь в Тамани, где он постоянно пишет, где создавались многие его известные произведения, в частности, “Живите светло”, “Осень в Тамани”) он наставлял: “Месячишко посидите над рукописью, почеркайте. Полезно рассердиться на себя. Учтите: при нынешних отношениях вы редко услышите правдивый отзыв, а кое-кому будет даже приятно оставить вас на долгие годы со своими ошибками. Поэтому я сразу бью по мозгам. Учитесь ясности прозы. Прозе нужны мысли, идеи...” Как не порадоваться такому совету. Я счастлив, что судьба меня соприкоснула с удивительным человеком — он тоже мой кумир.
— Вы сказали: работали редактором, заведующим редакции художественной литературы издательства “Донбасс”. Следует предполагать, все у вас складывыалось гладко, книги выходили без излишних препонов.
— Я бы так не сказал. Скорее, напротив — всякий раз натыкался на “рифы”, отчего психологически приходилось страдать. Да что там, уже первая верстка книги едва не попала на стол секретаря обкома партии — спас случай, он неожиданно уехал в загранкомандировку. А человек, которому доверили проконтролировать, порекомендовал лишь снять маленькую повесть “Откровения после полуночи” —  в ней мой герой всем жаловался: в их селе многие воруют, в том числе и —  председатель колхоза. Ну да, тогда не могли воровать, это теперь...  Еще помню 1984 год, уже на выходе находился сборник повестей “Пред светлым домом”. И вдруг... верстку отказалась подписать в свет цензура. Что смутило?  В очередную книгу вошла повесть “Приезжий”. Опять же, житейская история, о которой прослышал, выступая  однажды перед читателями в городе Кировское. В детском доме ЧП — сбежал мальчик. Более того, в соседнем селе он уворовал ружье и стал преследовать своего заведующего — в планах маленького Робин Гуда зародилась месть. Как выяснилось потом, заведующий детским домом, пребывая в нетрезвом состоянии, совершил немыслимое злодеяние — изнасиловал малолетнюю девочку да еще инвалидку. Таким образом, в селе, где располагался детдом, возник страшный переполох. Этот момент и не понравился главному цензору. Кстати, он тогда меня спросил: заведующий детским домом коммунист или нет? Честно признаться, я, когда писал, над тем не задумывался, потому данный вопрос меня смутил. Вот, обрадовался цензор моей заминке, вы сочинили эту историю — коммунист на подобное не способен! Понятно, так рассуждал бывший обкомовский работник, который жизнь глубинки знал по статистической отчетности. В общем, книжку пришлось перекраивать заново. Так что работа в издательстве невсегда спасала положение.
—  И все-таки заведующий детским домом был коммунистом?
— Х-мм... Скорее всего, да. Вы же знаете, как в те времена работали с кадрами. На самую низкую должность подбирали человека с партийным билетом.
— Было, было такое... Однако чем закончилась история с мальчиком и ружьем? Маленький Робин Гуд отомстил своему визави за изнасилованную девочку, совершил самосуд?
— Известно, заведующему детским домом ужасного проступка не простили. Если брать конкретный случай, услышанный мною в городе Кировское, то там судили не только провинившегося, а и его жену — эта женщина последний кусочек мяса отбирала у детей-сирот, дабы наполнить свой желудок. Вообще же не этот эпизод стержневой в вышеназванной повести. Там главный персонаж — незнакомец, тот самый “приезжий”, неожиданно объявившийся и несколько странно поведший себя в селе, где как раз происходили события. Это также невыдуманная история, она имела место в реальной жизни. Ее поведала мне женщина, когда однажды проводилась читательская конференция на Колосниковской ЦОФ в городе Макеевке. Суть такова. Во время войны немцы захватили ее в плен и вместе с другими женщинами повезли в Германию. В районе Белой Церкви поезд остановили партизаны и освободили всех. В партизанском отряде она познакомилась с парнем.  По национальности он был белорус. Война войной, а жизнь жизнью... Короче, они друг друга полюбили. Когда советские войска начали наступление, она вернулась в Макеевку. Расставаясь, условились после войны встретиться. Дома эта женщина родила ребенка и стала воспитывать. Мать же, семидесятилетняя старуха, была страшной противницей смешанных браков, оттого всякий раз выражала недовольство выбором жениха дочери. Наконец закончилась война. Но возлюбленного не было, не приехал в Макеевку. Женщина решила: он погиб. Спустя лет десять встретила она достойного мужчину, и связала с ним жизнь. В то время подрастал сын. Однажды, играя на чердаке, в карнизах обнаружил пачку писем. Не выдержал, стал читать. Оказалось, их писал его родной отец. Он все минувшее время, вплоть до 1957 года, искал любимую девушку. Однако письма к адресату не попадали — это злая бабушка, мать его матери, постоянно перехватывала и прятала их. Мальчик  ничего никому не сказал — не пожелал поднимать шума. А вот когда подрос и пошел служить в армию, благо, попал в те именно места, выбрал момент и побывал в селе, откуда поступали письма. Там первый раз увидел родного отца. К сведению, много лет спустя с ним, с этим мальчиком, мне совершенно случайно довелось встретиться. За  плечами у него уже было журналистское образование, он работал в районной газете. Разговорились, и выяснилось — то была его родная мама, поведавшая мне грустную историю. Она жива и теперь, продолжает трудиться на Колосниковской ЦОФ.
— А где здесь крамола? Не вижу ее.
— В то время многое брали под сомнение, любую деталь, которая бы бросала тень на советскую действительность. Скажем, нельзя было описывать заброшенную деревеньку или заилившуюся речку, пьянку, ну и прочее и прочее. У писателей в те времена в моде была расхожая фраза: хочешь жить вольготно, не впадать в немилость цензуры, расстанавливай на каждом углу по милиционеру. То есть прежде подумай, каков выбрать сюжет, как сотворить образ героя, дабы к нему не придрались идеологические надзиратели.
— Хорошо, а какова судьба ваших произведений, которые в семидесятые и восьмидесятые годы снимала цензура?
— В середине восьмидесятых, с приходом так называемой перестройки, я собрал все вещи в одну папку и отправил в Киев. В 1990-м у меня там вышел сборник повестей под названием “Откровения после полуночи” тиражом  65 (!) тысяч экземпляров. К счастью, этот год явился для меня, как для литератора, удачным: в издательстве “Донбасс” был опубликован первый роман “В полдень, на Белых прудах”.
—  Роман и повести об одном и  том же — о селе?
—  Село — это фон, то есть место действия. Вообще же через все мои произведения красной нитью проходит одна тема — добра, человеческих взаимоотношений. Считаю: любить человека — большой талант. Без него нет перспективы развития общества, общества цивилизованного, с присущими общечеловеческими качествами.
— Подобный тезис провозглашали ведь и коммунисты, верно?
— Люди во все времена и при любой власти должны оставаться людьми, в противном случае это — нелюди.
—  Однако вернемся к вашему творчеству. Новый роман “Правы и виноваты” о каком времени? И, если можно, о чем? И что представляют собой персонажи?
— Задуман роман мною был давно, но все недосуг — работа, работа... Но однажды родившаяся идея когда-нибудь все равно вынырнет наружу, так вышло и у меня. Я упоминал уже:  в нашей семье родилось одиннадцать детей, в живых остались шестеро. У каждого сложилась своя судьба. Интересно проследить — как кто жил. Своей семье, можно сказать, и посвятил новый роман. Учитывая резкую перемену жизни, понятно, и произведение построил согласно современным требованиям, а именно написал его  в остросюжетной занимательной форме. Замечу, действие происходит как в Украине, в частности, в Донбассе, так и в России. Молодые герои, повзрослев, свободно потом передвигаются по миру  и одновременно решают насущные проблемы. Считаю, содержание нет смысла пересказывать, роман лучше прочитать.
— Он вышел большим тиражом?
— К сожалению, нет. Цифру неудобно даже называть. Но... такова се ля ви. Как выразилась одна моя знакомая, поэтесса от Бога, такова она, жизнь, “от великой нашей бедности, обкраденности, от неоцененности творческого и всякого интеллектуального труда”. Вот именно . И не вина литераторов, с трудом издающих свои книги, вина в большей степени государства (людей, возглавляющих его — в первую очередь), которое стратегически совершает ошибку, мало заботясь о нравственном потенциале общества. Чего греха таить, литература во все времена несла определенную нагрузку в смысле воспитания подрастающего поколения. На данном этапе, на мой взгляд, это звено “работает” недостаточно эффективно, если не сказать хуже — вообще на нуле. Отдельные случаи,  в виде нашего “Золотого СКИФА” или же “Звезд балета”, ни в счет, они, эти мероприятия, больше напоминают парадную видимость, а не саму основу торжества общей культуры в регионе.
— В самый раз нам поговорить о журнале “Донбасс”, которым вы руководите бессменно вот уже более десятка лет. Что вы можете сказать о нем? Есть ли надежда на выживание?
— Надежда всегда умирает последней. Не был бы я оптимистом, уже забыли бы, наверное, что он, журнал, существовал. А так... По сей день в наш адрес приходят письма и рукописи — из Львова и Одессы, из Москвы и Кемерово... Не так давно, представьте, послание даже получили из администрации Президента Украины. Надо же, вспомнили! А повод самый банальный — непременно следует рассказать. Один из донбасских авторов, даже не из одаренного круга, не найдя выхода издания своей рукописи романа, отправил ее непосредственно Л.Д. Кучме. Сами понимаете, там рукописей не читают, нет квалифицированных консультантов, да и не заложены деньги, таким образом из президентской администрации послание переправили в Министерство культуры. А то, в свою очередь, апеллировало к журналу “Донбасс”. Ну да, помочь финансово, решайте свои проблемы сами, а... Как видите, никто особенно не желает признать, что журнал-то без денег. Без денег, сами понимаете, как в той песне из “Волги-Волги”, “ни туды и ни сюды”.  Однако ... По порядку. В конце 1989 года я выставил свою кандидатуру на конкурс — тогда это было модно. Выиграл. Журнал имел небольшой тираж и выходил шесть раз в году. В течение двух лет ситуация резко изменилась в лучшую сторону, дела пошли на лад. Удалось перерегистрировать и довести его до двенадцати выпусков. Мы чувствовали себя на коне. Но... 1994 год разочаровал нас — новые власти решили, что все (!) журналы могут выжить самостоятельно, лишили дотации, которую получали  от Кабинета министров. С тех пор и находимся как бы в свободном парении. Нашли спонсора — выпустили номер или два, не нашли... Однако сдаваться не собираемся — не лыком шиты.
— В двух словах объясните: что значит “дела пошли на лад”?
— Юридически мы стали независимыми, деньги заработанные нами, оставались в нашей кассе. За счет чего зарабатывали? Прежде всего за счет предприимчивости. К примеру, в 1992 году мы издали два специальных номера “Дума и песня” и “Тайна духовного клада” (авт. В. Олифиренко), своеобразные пособия для учащихся, изучающих украинский язык и литературу, тиражами 50 000 (!) экземпляров. Как ни странно, они разошлись. И это в Донбассе, где к украинскому языку... Да что говорить! Позже мы много внимания уделяли репрессированным писателям, тем, кто пострадал не только в тридцатые, но и в семидесятые-восьмидесятые годы, таким как В.Гайворонский, Г.Баглюк, С.Божко, И.Саввич, В. Стус, И. Светличный, И.Дзюба, Н.Руденко, В.Овсиенко... Поднимая данную “целину”, мы давались диву: русскоязычный Донбасс дал столько славных имен, истинных патриотов Украины! Наряду с документальными произведениями печатали малоизвестные художественные — роман В.Винниченко “На ту сторону”, повесть Т.Осмачки “Старший боярин”, публицистический очерк М. Осадчего “Бельмо и т.д. Из современных авторов были — П.Загребельный, Е.Гуцало, В.Захарченко, Л.Талалай, Г.Гордасевич... Учитывая, что журнал печатается на двух языках, на его страницах постоянно появлялись произведения именитых русских литераторов — Г.Газданова, И.Одоевцевой, А.Зиновьева, В.Войновича, Ю. Бондарева... В данном случае цель ставилась одна: поднять планку уровня публикуемых материалов и тем самым порадовать читателя.  Естественно, не забывали и земляков, как без местной литературы, заодно вели активную работу с молодыми литераторами, в частности, с городскими литературными объединениями области. С этой целью не один раз нами объявлялся конкурс на лучшеее произведение молодого автора, а по итогам им посвящали целые номера. Да что там, жизнь кипела, не то что теперь.  Вот что значило  — “дела пошли на лад”.
— А сегодня? Как журнал выживает в настоящие дни? Или...
— Однозначно ответить на этот вопрос трудно. У самих денег нет — оплатить бы аренду да за отопление. Спонсоры перевелись тоже — не испытывают желания “бросать деньги в песок” (меткое выражение одного из местных и уважаемых  бизнесменов). Остается уповать на власти, в том числе —  на региональные. В минувшем году, к слову, областная сессия по нашей просьбе проголосовала за то, чтобы облсовет выступил в роли одного из соучредителей журнала. Мы подготовили документы, они изучаются. Но уж очень томительно тянется время. У руководителей области, понятно, свои трудности, однако журнал — не чья-то личная собственность, “Донбасс”, имеющий большие традиции, старейший не только в Украине, а и в странах СНГ, а вместе с ним и огромный отряд профессиональных и молодых писателей, вряд ли заслуживает подобной участи. Хотелось бы верить, восьмидесятилетний юбилей наш журнал встретит в более оживленной , в смысле творческой, обстановке. Что касается нашего коллектива, мы все сделаем от нас зависящее, дабы не ударить лицом в грязь.
— Вот вы делаете акцент на дотацию, но другие...
— Я все понял. Вы не первый замечаете это. Сошлюсь на примеры. В Донбассе за последние десять лет имелось несколько попыток издавать журналы, подчеркиваю, художественно-публицистические. Имеются таковы и в настоящий момент. Их судьба? Практически все они, выпустив один, ну, максимум три номера, потом исчезают. Таким образом мелькнули, точно бабочка перед  электрической лампочкой, и исчезли “Восхождение” в Горловке, “Антарес”, “Многоточие”, “Триера” в Донецке... Попытку удержаться на плаву совершают “Мариуполь” в Мариуполе и “Родомысл” в Енакиево, проторивая, можно сказать, те же тропы, натыканные шипами, по которым идем и мы сегодня. Считаю, это не государственный подход. Уж лучше выпускать один профессиональный журнал, нежели иметь  кучу-малу, а на самом деле не иметь ничего. Опять же, это мое личное видение, видение человека, у коего за плечами не один год “барахтанья” в литературном море.
— Согласен, для многих писателей, для начинающих в первую очередь, не лучшие наступили времена.  Но жизнь продолжается...
— Это — факт. Понимаю, наша беседа подошла к концу. Хотелось бы ее заключить мудрым изречением Д. Дидро: “Люди перестают мыслить, когда перестают читать”.
— Спасибо за интервью.